Новости

Встреча стран ОПЕК и стран вне ОПЕК в Вене

05.12.2016

Ван дер Беллен одержал победу на выборах в Австрии

04.12.2016

Граждане Австрии повторно выбирают президента

04.12.2016

«Зальцбург» одержал победу над «Альтах» 4:1

03.12.2016

Ученые из Вены доказали место «стадного инстинкта»

02.12.2016

Австрийские генетики нашли ключ к лечению аутизма

01.12.2016

В Австрии продали старейшую камеру Nikon

01.12.2016

Норберт Хофер призвал признать Крым российским

01.12.2016

В Австрии выпущен 20-тыс. Mercedes-Benz G-Class

01.12.2016

Жительница Австрии убила семью и покончила с собой

01.12.2016

Архив новостей
<Dezember 2016 
SoMoDiMiDoFrSa
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Подписка на новости
Русская Австрия Русский форум в Австрии
Подписка на видео
Парикмахер в Вене
Рекомендуем
Образование
Рекомендуем
КВН в Австрии
Каталог
Погода в Австрии
Вена


Зальцбург


Инсбрук


Курсы валют
Чешская валюта: //-//
Английская валюта: //-//
Доллар: //-//
Евро: //-//
Архитектурное бюро
Финансы в Австрии
Рекомендуем
Фестивали и конкурсы

Международный фестиваль «Почувствуй Россию 2016»

Международный фестиваль "Венский звездопад 2016"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2015"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2014/2"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2014/1"

Международный фестиваль в Вене "Fest Art Vienna 2013"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2013"

Международный фестиваль "Волшебные мосты Европы"

Еврейский фестиваль в Вене "Jewish Street Festival 2012"

Международный фестиваль "Созвездие Вены 2011"

Международный форум в Вене "Музыкальное исполнительство и педагогика 2011" (видео)

Каталог
Гороскоп
Loading...
Праздники Австрии
Праздники Австрии
Время
Радио

Зигмунд Фрейд Глава 7. Франция

Опубликовано: 24.04.2008

В Париже, этом загадочном и полном искушений городе, Фрейд чувствовал себя одиноко и неспокойно. Популярность Шарко, под началом которого он собирался учиться, наглядно показала ему, насколько теперь далеко от него скромное окружение венских учителей. Жану Мартену Шарко, известнейшему (и самому высокооплачиваемому) неврологу Европы, было шестьдесят лет. Его лекции и демонстрации в клинике “Сальпетриер” были достоянием общественности и посещались не только врачами, но и журналистами. Он выглядел внушительно, как римский император на монете – или Наполеон (это сравнение было ему особенно по душе), – а его манеру обращения с людьми можно было описать как нечто среднее между демократической приветливостью и террором. Он напоминал Фрейду священника, который, правда, занимается делами земными, а не небесными. С 1860-х годов Шарко занимался классификацией неврологических заболеваний. Его работа над такими недугами, как рассеянный склероз, афазия и осложнения сифилиса, принесла ему известность. Симптомы этих заболеваний очень разнообразны – паралич, конвульсии, перепады настроения, – и поэтому врачи часто решали, что пациент просто притворяется. (Возможно, в том же заподозрил бы Берту Паппенгейм менее благожелательный врач, чем Брейер.) Шарко не поддерживал эту точку зрения. Он считал, что физические признаки истерии совершенно реальны и возникают вне зависимости от желания или характера больного. Их причина – психические явления, оказывающие влияние на физиологию. Шарко проводил исследования с помощью гипноза, к которому относился очень серьезно и использовал на открытых лекциях, заставляя женщин, страдающих истерией, биться в конвульсиях или ходить во сне. Так он демонстрировал связь между разумом и материей. Наверняка Фрейд слышал об этом, равно как и профессора, которые выделили ему стипендию и знали, что он едет в Париж. Если до Вены и доходили какие-то странные слухи, репутация Шарко спасала его от подозрений. Однако Фрейд, невзирая на все, что ему было известно ранее, стал считать Шарко чем-то вроде фокусника от неврологии. Сначала все вызывало недовольство Фрейда. Он представил Шарко свое рекомендательное письмо, и тот вежливо взял его на работу, которой тот и планировал заняться: исследование анатомических изменений детского мозга. Такую науку венская школа одобряла. Но лаборатория была переполнена, и Фрейд вскоре устал от таких условий. Он регулярно посещал лекции только одного лектора (кроме Шарко) – Бруарделя, специалиста по судебной психиатрии. Они проводились в парижском морге и были посвящены убийствам, изнасилованию детей и инцесту. Интерес к проблемам секса и детей вроде бы говорит о многом, но это прослеживается лишь в свете его последующих работ. Возможно, эти посещения морга и не имели большого значения. Впрочем, Фрейд запомнил одно выражение Бруарделя. “Грязные колени – признак приличной девушки”. Снова Фрейду было не по себе. Он скучал по Марте, стеснялся своего французского, а на улице так страдал от одиночества, что в первый день, по его собственным словам, заплакал бы, если бы не борода и шелковый цилиндр. Французы показались ему эгоцентричными и враждебными, их столица – “огромным безвкусно наряженным сфинксом, который поедает всех чужеземцев, не сумевших разгадать его загадки”. Французы – странный народ, “подверженный психическим эпидемиям, массовым историческим потрясениям, и они не изменились с тех пор, как Гюго написал свой ‘Собор Парижской Богоматери’”. Противники яростно спорили, яркие афиши сообщали о сенсационных романах. Мужчины и женщины бесстыдно толпились, обозревая наготу, за границей тема секса снова стала беспокоить Фрейда. Это наблюдения он высказывает в письме от 3 декабря, но не Марте, своему объекту поклонения, а ее сестре Минне. Он сообщает Минне и радостную новость о том, что сумел сказать официанту слово “croissants” (фр. “рогалики”). В это же время в Париже были родственники Марты и даже несколько коллег Фрейда из Вены, так что у него была компания. Он посещал музеи и театры. Однажды он видел Сару Бернар в мелодраме, после чего вернулся в гостиницу с мигренью. Правда, он предпочитал одиночество (во всяком случае, в этот период жизни). Он, как обычно, отгородился от всего, что его окружало. Толпа “вульгарна” – неважно, в Вене, Гамбурге или Париже. Иногда кажется, что это недовольство раздражало его самого. Он видел в неисследованном городе некую “магическую притягательность”, но не мог заставить себя понять его. Англия не вызывала в нем подобных чувств. Пуританство ему импонировало, а Кромвеля он считал героем. В Париже он дышал более экзотическим воздухом, и это его беспокоило. Иногда он упоминает о женщинах. Один родственник Марты спрашивал его, держит ли он в Париже любовницу. Однажды он пришел в ресторан с другом и его женой, а это оказался бордель. “Я ни в чем себе не отказываю”, – заявляет он Марте, но, похоже, имеет в виду только еду и сигареты (а может, и кокаин). В его письмах то и дело встречаются упоминания о фантазиях несексуального характера. Когда он рассказывая Минне о Париже, называя его “просто одним длинным и запутанным сном”, была ли это только фигура речи, или за этим стояло нечто более конкретное? Когда, переехав в новую гостиницу и обнаружив, что полог над кроватью сделан из зеленой материи, он провел химический анализ, чтобы определить, нет ли в составе красителя мышьяка, было ли это обычной предосторожностью знающего человека или воздействием невротической фантазии? Значительно позже Фрейд вспоминал, что, будучи в Париже, часто слышал, как его зовет по имени “единственный и любимый голос”. Он записывал время, в которое происходили эти галлюцинации (так он их сам называл) и посылал срочные телеграммы в Вену, чтобы узнать, не случилось ли чего. Все было в порядке. Известна и еще одна парижская фантазия, в которой он останавливает понесшую лошадь, запряженную в экипаж, и спасает очень важного седока, который говорит ему: “Вы спасли меня. Чем я могу отплатить вам?” Четырнадцать лет спустя Фрейд косвенным образом упоминает об этой фантазии. Он писал “Толкование сновидений” и привел ее в качестве примера, говоря о фантазиях. Он решил, что эта фантазия берет начало из романа Доде “Набоб” и относится к бедному счетоводу Жоклину, который бродит по Парижу и мечтает. Он попытался найти в романе этот эпизод, но безуспешно. Он только узнал, что счетовода звали не Жоклин, а Жос (французский эквивалент фамилии Фрейда). Исходя из этого Фрейд заключил (и был совершенно прав), что эта фантазия о лошади принадлежит ему самому и была придумана в Париже, когда он бродил по улицам “в одиночестве, полный страстных желаний, нуждающийся в помощнике и покровителе, пока великий Шарко не принял меня в свой круг”. В статье, написанной в 1916 году, он утверждает, что мечты – это то, с помощью чего и дети, и взрослые удовлетворяют свою потребность во власти или любви. “[Фантазии] продолжаются до тех пор, пока человек не достигнет зрелости, а потом он либо отказывается от них, либо живет с ними до конца жизни”. Если это верно, фантазии Фрейда относили его ко второму типу людей. В Париже в течение первых нескольких месяцев, когда ему было особенно плохо, они просто проявлялись ярче, чем обычно. Фрейд совершенно разочаровался в Париже, но тут Шарко сделал его своим другом. Он собрался провести Рождество 1885 года с семьей Бернейсов в Гамбурге, а на Новый год решил не возвращаться в Париж, а поехать в Берлин. Однако во время второй недели декабря ему пришла в голову “глупая идея” предложить Шарко перевести собрание его лекций, которые еще не были изданы на немецком языке (он понимал французский лучше, чем говорил на нем). Шарко удалось убедить, и Фрейд изменил свое мнение насчет Парижа и вернулся туда в начале января 1886 года. На этот раз он стал ближе к своему покровителю. Фрейд восхищался тем, что Шарко видел в истерии нечто большее, чем обычное физиологическое расстройство. На самом деле в Париже Фрейда интересовала именно истерия, а не неврология. Рекомендательное письмо, которое он привез в октябре из Вены, было написано Морицем Бенедиктом, профессором неврологии, который также занимался гипнозом и считал, что истерия связана с сексом (в научных кругах эту идею считали устаревшей). Имена Мейнерта или Брюкке имели больший вес, так что, возможно, Фрейд обратился к Бенедикту потому, что хотел повлиять на мнение Шарко-гипнотизера. Или Фрейд сам в то время начал интересоваться гипнозом? В Вене многие годы избегали обсуждения этого вопроса, но в 1880-х годах он стал вызывать новый интерес. Друг Фрейда Брейер испытывая гипноз на Бертпо нутренний механиз�и хотели добиться успеха и известности в общей медицине, в то время как в области лечения инфекционных заболеваний делались все новые открытия, им нужно было найти объяснение этому заболеванию и как-то его классифицировать. В конце девятнадцатого века истерия сопровождалась удивительно яркими симптомами, которые после 1900 года исчезли, как будто болезнь адаптировалась к более рациональному столетию. Во время первой мировой войны она, правда, вернулась в новой ипостаси: в сложных ситуациях у солдат появлялись симптомы, которые могли вызвать демобилизацию. Но в период расцвета истерии паралич был поразительно сильным, слепота или глухота полными, а конвульсии ужасными. Все это давало такому веселому тирану, как Шарко, прекрасный драматический фон для достижения еще большего успеха. Одна серия исследований убедила его, что с помощью гипноза можно вызывать истерический паралич у восприимчивых к этому методу пациентов (таковыми он считал всех страдающих истерией). В конце концов он заявил (как впоследствии и Фрейд), что паралич вызывают идеи, скрытые в мозгу пациента. Таким образом, он доказал, что у истерика по психологическим причинам может (как часто и бывало) развиться паралич и другие симптомы. В 1890-х годах эта идея приобрела для Фрейда огромное значение, поскольку доказывала, что за повседневным сознанием скрываются мощные умственные процессы. Деятельность Шарко как лектора и преподавателя до сих пор вызывает восхищение. Его работа с загипнотизированными истериками, которая так завораживала Фрейда и остальных, сегодня уже не имеет большого значенно, когда впервые начали оформляться его новые идеи об истерии и психологии. Самое важное было обобщено в его замечании, что симптомы истерии соответствуют представлению людей о нервной системе, а не тому, как она действует на самом деле. Пациент, сам того не подозревая, волочит ногу так, как в его представлении должны волочить больную ногу, хотя по законам физиологии он делал бы это совершенно по-другому. Из этого следовало, что истерия не зависит от “обычного ‘я’” человека и задействует другой, некий внутренний механизм. За этими идеями (о которых размышлял не только Фрейд) скрывалась новая психология, которую еще предда в вандсбекской ратуше и еврейская религиозная на следующий день, на которой настояли родственники Марты. Дядя Марты Элиас, присматривавший за ней (однажды он спросил: “Что это еще за Фрейд?”), научил его необходимым молитвам. Медовый месяц они начали в Любеке, древнем порту в сорока пяти километрах от Вандсбека. Питер Суэйлз проследил его жизнь в то время по описанию снов. За два года до свадьбы Фрейд рассказал Марте о сне, который был вызван еще одним препаратом из листьев коки – экгонином. Ему снилось, что он долго-долго шел и “наконец пришел к гавани, окруженной прекрасными садами, и Хольстентору и вскричал: Любек!”. В то время они у венской ратуши. Госпожа Брейер помогла ему вывесить таблички у входа в квартиру и на улице. 25 апреля, в пасхальное воскресенье (возможно, еще одна демонстрация атеизма), в газете “Ноне фрайе прессе” появилось скромное объявление о том, что доктор Фрейд, университетский лектор ветарский дух и всю ярость, с которой наши предки защищали Храм, и с радостью принес бы свою жизнь в жертву ради великого момента истории. И в то же время я всегда ощущал себя чрезвычайно беспомощным и неспособным выразить все эти чувства даже в словах или стихах. Поэтому я всегда сдерживал себя, и именно это, по-моему, должны видеть во мне люди.

Фрейд и Шарко могли обсуждать секс, но никогда этого не делали. Шарко наверняка знал бытующее мнение о том, что причина истерии – это половая неудовлетворенность. (Происхождение слова “истерия” от греческого “матка” говорило о том же.) Некоторые даже считали, что половое сношение может иметь терапевтический эффект. Это “народное средство” было не так уж далеко от взглядов традиционной медицины, но Шарко, хотя и признавал, что у истериков бывают сексуальные галлюцинации, этим не интересовался. Однажды Фрейд все же услышал от него кое-что о сексе. Это произошло во время приема на бульваре Сен-Жермен. Хозяин дома рассказывал Бруарделю, судебному психиатру, о молодой супружеской паре. Мужчина оказался импотентом, и в результате у жены расстроились нервы. Шарко сказал мужу: “Продолжайте стараться! Я обещаю, у вас все получится”. Фрейд не расслышал, что ответил Бруардель, но тот, похоже, удивился, что на женщину это так подействовало. И тут Шарко закричал: “Но в таких случаях это всегда зависит от гениталий – всегда, всегда, всегда!” Описывая этот эпизод в 1914 году, Фрейд продолжает: Он сложил руки на животе, охватив себя и несколько раз подпрыгнув на носках в своей особой манере... На какое-то мгнове�я в Париже, ом как ни в чем не бывало продолжал осуществлять свой первоначальный план – заработать денет и жениться на Марте. Неясно, когда впервые начали оформляться его новые идеи об истерии и психологии. Самое важное было обобщено в его замечании, что симптомы истерии соответствуют представлению людей о нервной системе, а не тому, как она действует на самом деле. Пациент, сам того не подозревая, волочит ногу так, как в его представлении должны волочить больную ногу, хотя по законам физиологии он делал бы это совершенно по-другому. Из этого следовало, что истерия не зависит от “обычного ‘я’” человека и задействует другой, некий внутренний механизм. За этими идеями (о которых размышлял не только Фрейд) скрывалась новая психология, которую еще предстояло открыть. Позднее Фрейд утверждал, что еще до отъезда из Парижа он предложил Шарко статью на эту тему, в которой говорилось, что при истерии “параличи и исчезновение болевых ощущений... происходят так, как представляют их обычные люди, а не в соответствии с анатомическими фактами”. Единственное свидетельство – слова самого Фрейда, а в то время он стремился доказать свое первенство в этой области, в частности, по сравнению с другим психологом, французом Пьером Жане. Тот написал статью в 1893 году, до Фрейда. Однако Фрейд действительно всего три года спустя после возвращения из Парижа в статье от 1888 года высказывался, пусть и не так решительно, об истерии и ее симптомах, противоречащих физиологии. Эта статья, что интересно, представляла собой анонимный текст для энциклопедии. Если предположить, что Фрейд активно занимался развитием этой идеи с 1885 года, похоже, что он эти занятия не афишировал. Он был невропатологом, ищущим пациентов в городе, полном конкурентов, и не хотел портить свою карьеру пропагандой странных теорий. Пока он держал рот на замке. К середине апреля 1886 года он нашел две комнаты для жилья и работы. Они находились в подходящем для врача месте, возле венской ратуши. Госпожа Брейер помогла ему вывесить таблички у входа в квартиру и на улице. 25 апреля, в пасхальное воскресенье (возможно, еще одна демонстрация атеизма), в газете “Ноне фрайе прессе” появилось скромное объявление о том, что доктор Фрейд, университетский лектор вернул. Марта была шокирована поведением Зигмунда. Впрочем, они помирились и стали готовиться к свадьбе в конце лета. Месяц неожиданной воинской службы в августе-сентябре заставил их отложить свадьбу. Фрейд писал Брейеру из “грязной дыры” в Моравии, неподалеку от места, где он родился. Там он был врачом батальона и выдавал справки солдатам о том, что они были ранены холостыми патронами. Он посмеивался, слушая генерала на коне, кричащего: “Солдаты! Солдаты, где бы вы были, если бы это все было заряжено?” Но он добавил, что военная жизнь излечила его неврастению. Он впервые упомянул о неврастении в письме. Возможно, он надеялся, что брак избавит его от этого недуга навсегда. Бракосочетание проходило в два этапа: гражданская церемония 13 сентября 1886 года в вандсбекской ратуше и еврейская религиозная на следующий день, на которой настояли родственники Марты. Дядя Марты Элиас, присматривавший за ней (однажды он спросил: “Что это еще за Фрейд?”), научил его необходимым молитвам. Медовый месяц они начали в Любеке, древнем порту в сорока пяти километрах от Вандсбека. Питер Суэйлз проследил его жизнь в то время по описанию снов. За два года до свадьбы Фрейд рассказал Марте о сне, который был вызван еще одним препаратом из листьев коки – экгонином. Ему снилось, что он долго-долго шел и “наконец пришел к гавани, окруженной прекрасными садами, и Хольстентору и вскричал: Любек!”. В то время они уже планировали начать там свой медовый месяц. Хольстентор – это две готические башни у ворот Хольстен. Если идти из Гамбурга, до моста в Любеке взгляду открываются два остроконечных купола над округлыми воротами. Фрейдист может увидеть в этом сексуальные символы, и именно так истолковывает �европатологии, проведя полгода в Париже, вернулся в Вену и проживает в доме номер 7 по улице Ратхаусштрассе. Всего через неделю ему исполнялось тридцать лет. Фрейд нашел первых пациентов через коллег. Он консультировал посла Португалии. Он применял гипноз на итальянке, которая билась в конвульсиях, заслышав слово “яблоки”. Пытался ли он определить, что она помнит о начале болезни? Он рассказывал Марте о “деликатном” случае, за который он не брал платы. Он лечил американского врача, “жалобы на нервы” которого усугублялись проблемами с его привлекательной женой. Фрейд дважды виделся с ней, и каждый раз фотография Марты падала со стола, чего раньше никогда не бывало. Двадцать лет спустя его друг Карл Юнг будет вызывать раздражение Фрейда, утверждая, что работает с паранормальными явлениями. Но в 1886 году Фрейд с интересом воспринимал подобные сверхъестественные моменты. “Мне не нравятся такие намеки, – пишет он. – Если бы я нуждался в предостережении – но это излишне”. Теперь, когда он завел свою практику и зарабатывал деньги, женитьба стала более реальной. В начале лета произошла краткая и бурная ссора с семейством Бернейсов. Марта передала часть приданого своему хитрому брату Эли, который тут же вложил его в какое-то дело. Узнав об этом, Фрейд потребовал, чтобы она забрала свои деньги, и вел себя не очень красиво. Он никогда не любил Эли, умного и смекалистого, когда речь шла о денежной выгоде. Он знал почти наверняка, что его отец сидел в тюрьме, а также то, что сам Эли за год до того провел два месяца за решеткой за уклонение от воинских обязанностей. Деньги тоте Паппенгейм и рассказал Фрейду о своем успехе. Ему удалось заставить ее вспомнить всю историю своей болезни. Если Фрейд с самого начала собирался в Париже изучать гипноз и “умственные” аспекты истерии, не было ли исследование детского мозга способом скрыть его намерения от венских профессоров? Он хотел разобраться со случаем Паппенгейм – Анны О. Фрейд пытался заинтересовать в ее болезни Шарко, но невролог, “похоже, думал о чем-то другом”. Шарко считал гипноз средством исследования истерического поведения, а не истории жизни больных. К тому времени как Фрейд оказался в Париже, Шарко был очень увлечен темой истерии. Если невролог�я. Лекции, на которые приходили не только врачи и студенты, но и политики и актеры, были скорее медицинскими театральными представлениями. Его пациентки (а большинство истериков принадлежало к слабому полу) вели себя настолько экстравагантно, что есть подозрения, что по крайней мере некоторые из них знали, чего от них ожидают. В “Сальпетриере” для истеричек выделяли специальные палаты. Некоторые из них были довольно молоды и гордились своей известностью. Женевьева любила демонстрировать свои ноги в шелковых чулках. Ее фотографии часто появлялись в журналах. Бланш, “королева истеричек”, стала героиней не одной картины. Эти представления ставились Шарко и его ассистентами. Прикосновения к руке или ноге было достаточно, чтобы пациентки погружались в транс. При звуках гонга они впадали в каталепсию и не могли двигаться (однажды в гонг случайно ударили во время бала для пациентов, и те застыли на месте). От прикосновения к мышце конечности шевелились. Одно слово, и женщина падала на пол, исходя криками. Писатель и врач Аксель Мунте, который в 1880-х годах учился под руководством Шарко, считал представления в “Сальпетриере” фарсом, “безнадежной смесью правды и обмана”. Но Фрейд видел в этом то, что хотел увидеть, и считал Шарко одним из своих героев. По возвращении в Париж после Рождества Фрейд стал частью окружения своего руководителя. Он был в “волшебном замке” Шарко, доме на бульваре Сен-Жермен, чтобы обсудить перевод, а вскоре удостоился приглашения в гости вечером. Он надел новую рубашку и новый фрак, подровнял бороду и успокоил нервы с помощью кокаина. “Я пил пиво, – сообщает он Марте, – дымил как паровоз и чувствовал себя совершенно свободно, причем не произошло никаких неприятных неожиданностей”. Он рассказал Шарко медицинский анекдот и ушел довольный своими достижениями – или, скорее, как он сказал, достижениями наркотика. Последовали новые визиты. Кокаин помогал ему общаться с богатыми и знаменитыми людьми, а возможно, и с Мартой. Одним февральским вечером, перед тем как отправиться к Шарко, он пишет ей о своих мыслях, о том, будто он боится, что люди видят в нем “что-то чуждое”. Он сожалеет, что он не гений, и объясняет свое опасливое отношение к незнакомцам тем, что “простые иди плохие люди плохо ко мне относятся”. Было ли это признание под воздействием кокаина правдой или просто выражением настроения? В тот вечер что-то его беспокоило: может, то, что он был евреем, хотя не показывал этого антисемитски настроенному Шарко. Брейер, как он писал, однажды сказал ему, что под внешней скромностью во мне скрывается очень отважное, бесстрашное существо. Я сам всегда так думал, но не решался никому об этом сказать. Мне всегда казалось, что я унаследовал весь бунтарский дух и всю ярость, с которой наши предки защищали Храм, и с радостью принес бы свою жизнь в жертву ради великого момента истории. И в то же время я всегда ощущал себя чрезвычайно беспомощным и неспособным выразить все эти чувства даже в словах или стихах. Поэтому я всегда сдерживал себя, и именно это, по-моему, должны видеть во мне люди. Фрейд и Шарко могли обсуждать секс, но никогда этого не делали. Шарко наверняка знал бытующее мнение о том, что причина истерии – это половая неудовлетворенность. (Происхождение слова “истерия” от греческого “матка” говорило о том же.) Некоторые даже считали, что половое сношение может иметь терапевтический эффект. Это “народное средство” было не так уж далеко от взглядов традиционной медицины, но Шарко, хотя и признавал, что у истериков бывают сексуальные галлюцинации, этим не интересовался. Однажды Фрейд все же услышал от него кое-что о сексе. Это произошло во время приема на бульваре Сен-Жермен. Хозяин дома рассказывал Бруарделю, судебному психиатру, о молодой супружеской паре. Мужчина оказался импотентом, и в результате у жены расстроились нервы. Шарко сказал мужу: “Продолжайте стараться! Я обещаю, у вас все получится”. Фрейд не расслышал, что ответил Бруардель, но тот, похоже, удивился, что на женщину это так подействовало. И тут Шарко закричал: “Но в таких случаях это всегда зависит от гениталий – всегда, всегда, всегда!” Описывая этот эпизод в 1914 году, Фрейд продолжает: Он сложил руки на животе, охватив себя и несколько раз подпрыгнув на носках в своей особой манере... На какое-то мгновение я был просто поражен я сказал себе: “Но если он это знает, то почему никогда об этом не говорит?” Однако это впечатление вскоре стерлось. В феврале 1886 года Фрейд навсегда попрощался с Шарко. Он провел несколько недель в Берлине, изучая детские болезни в качестве подготовки к частной практике, а к весне вернулся в Вену. Брейер посоветовал ему не спешить. И вот он кисло шутил, что эмигрирует и устроится работать официантом, считал свои тающие денежные ресурсы и подыскивал кабинет и электрическую аппаратуру, необходимую для модной в то время “электротерапии” пациентов с расстроенными нервами. Какие бы уроки Фрейд ни извлек из пребывания в Париже, ом как ни в чем не бывало продолжал осуществлять свой первоначальный план – заработать денет и жениться на Марте. Неясно, когда впервые начали оформляться его новые идеи об истерии и психологии. Самое важное было обобщено в его замечании, что симптомы истерии соответствуют представлению людей о нервной системе, а не тому, как она действует на самом деле. Пациент, сам того не подозревая, волочит ногу так, как в его представлении должны волочить больную ногу, хотя по законам физиологии он делал бы это совершенно по-другому. Из этого следовало, что истерия не зависит от “обычного ‘я’” человека и задействует другой, некий вЀнул. Марта была шокирована поведением Зигмунда. Впрочем, они помирились и стали готовиться к свадьбе в конце лета. Месяц неожиданной воинской службы в августе-сентябре заставил их отложить свадьбу. Фрейд писал Брейеру из “грязной дыры” в Моравии, неподалеку от места, где он родился. Там он был врачом батальона и выдавал справки солдатам о том, что они были ранены холостыми патронами. Он посмеивался, слушая генерала на коне, кричащего: “Солдаты! Солдаты, где бы вы были, если бы это все было заряжено?” Но он добавил, что военная жизнь излечила его неврастению. Он впервые упомянул о неврастении в письме. Возможно, он надеялся, что брак избавит его от этого недуга навсегда. Бракосочетание проходило в два этапа: гражданская церемония 13 сентября 1886 года в вандсбекской ратуше и еврейская религиозная на следующий день, на которой настояли родственники Марты. Дядя Марты Элиас, присматривавший за ней (однажды он спросил: “Что это еще за Фрейд?”), научил его необходимым молитвам. Медовый месяц они начали в Любеке, древнем порту в сорока пяти километрах от Вандсбека. Питер Суэйлз проследил его жизнь в то время по описанию снов. За два года до свадьбы Фрейд рассказал Марте о сне, который был вызван еще одним препаратом из листьев коки – экгонином. Ему снилось, что он долго-долго шел и “наконец пришел к гавани, окруженной прекрасными садами, и Хольстентору и вскричал: Любек!”. В то время они уже планировали начать там свой медовый месяц. Хольстентор – это две готические башни у ворот Хольстен. Если идти из Гамбурга, до моста в Любеке взгляду открываются два остроконечных купола над округлыми воротами. Фрейдист может увидеть в этом сексуальные символы, и именно так истолковывает этот сон Суэйлз. Хольстентор – это женщина, которая готова принять в свое лоно любимого. Фрейд мечтал о дефлорации невесты. В этом толковании речь идет о строении, уже хорошо знакомом Фрейду. Раз он видел во сне Любек, почему бы ему не увидеть то, что он видел в этом городе раньше? Почему пара башен обязательно должна олицетворять груди Марты? Фрейдисты возразят, что здания и пейзажи довольно часто оказываются сексуальными символами. Фрейд сделал вывод, что двери и ворота представляют собой женские наружные половые органы, как и сады (те же “прекрасные сады” из его сна). Конечно, башни можно было причислить к символам женской груди, хотя яблоки и персики – более традиционные образы. Эти загадки неразрешимы. Психоанализ во многом основывается на вере, а не на научных доказательствах. Подход Суэйлза к этому сну интересен, и даже нефрейдисту хочется представить себе Фрейда, мечтающего о первой брачной ночи в символах, которые ему только предстояло разгадать. Сложности символизма снов стали причиной появления целой мифологии. Фрейд всю свою жизнь строил предположения о символах женской груди и прочем. Фрейдистское толкование этого сна интереснее, хотя сам он не истолковывал этот сон. Оно как бы позволяет нам глубже заглянуть в душу этого странного человека. Фрейду наверняка не понравилось бы такое вторжение в его личную жизнь. Еще большее негодование в нем бы вызвало то, что в последние годы он постепенно превратился из ученого и безупречного теоретика в старый памятник, побитый непогодой и шатающийся на своем постаменте. В ту ночь в Любеке, когда сон сбылся, он едва ли представлял себе, что его ждет и первое, и второе.