Новости

Встреча стран ОПЕК и стран вне ОПЕК в Вене

05.12.2016

Ван дер Беллен одержал победу на выборах в Австрии

04.12.2016

Граждане Австрии повторно выбирают президента

04.12.2016

«Зальцбург» одержал победу над «Альтах» 4:1

03.12.2016

Ученые из Вены доказали место «стадного инстинкта»

02.12.2016

Австрийские генетики нашли ключ к лечению аутизма

01.12.2016

В Австрии продали старейшую камеру Nikon

01.12.2016

Норберт Хофер призвал признать Крым российским

01.12.2016

В Австрии выпущен 20-тыс. Mercedes-Benz G-Class

01.12.2016

Жительница Австрии убила семью и покончила с собой

01.12.2016

Архив новостей
<Dezember 2016 
SoMoDiMiDoFrSa
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Подписка на новости
Русская Австрия Русский форум в Австрии
Подписка на видео
Парикмахер в Вене
Рекомендуем
Образование
Рекомендуем
КВН в Австрии
Каталог
Погода в Австрии
Вена


Зальцбург


Инсбрук


Курсы валют
Чешская валюта: //-//
Английская валюта: //-//
Доллар: //-//
Евро: //-//
Архитектурное бюро
Финансы в Австрии
Рекомендуем
Фестивали и конкурсы

Международный фестиваль «Почувствуй Россию 2016»

Международный фестиваль "Венский звездопад 2016"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2015"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2014/2"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2014/1"

Международный фестиваль в Вене "Fest Art Vienna 2013"

Международный фестиваль "Венский звездопад 2013"

Международный фестиваль "Волшебные мосты Европы"

Еврейский фестиваль в Вене "Jewish Street Festival 2012"

Международный фестиваль "Созвездие Вены 2011"

Международный форум в Вене "Музыкальное исполнительство и педагогика 2011" (видео)

Каталог
Гороскоп
Loading...
Праздники Австрии
Праздники Австрии
Время
Радио

Зигмунд Фрейд Глава 30 "Еврей-фанатик"

Опубликовано: 23.04.2008

Летом 1930 года Амалия Фрейд, матриарх, как обычно, отдыхала на горном курорте Бад-Ишль. Она была знаменитостью, пусть и небольшой, в этом городке минеральных источников и врачей, который часто посещала австрийская королевская фамилия (и Паппенгеймы). Старая имперская вилла теперь стала туристической достопримечательностью. День рождения Амалии, 18 августа, совпадал с днем рождения покойного императора Франца Иосифа, и в 1930 году, когда ей исполнилось девяносто пять, она увидела свою фотографию в газете и пожаловалась: “Я тут выгляжу так, словно мне сто лет”. Ее здоровье ухудшалось. У Амалии из кровных родственников было семеро детей, четырнадцать внуков и девятнадцать правнуков. Дольфи, которая всегда была с ней рядом, говорят, в 1930 году (когда ей было шестьдесят восемь) сказала: “К сожалению, я не замужем”. Амалия упрекнула ее: “Разве можно так говорить молодым девушкам?” Фрейд отдыхал возле Грундльзее, неподалеку, и в августе три раза его отвозили к ней в гости на машине. Третий визит, на ее день рождения, был их последней встречей. Она страдала от боли и была одурманена лекарствами. Коллега Фрейда, Поль Федерн, привез ее в Вену, где она умерла. На похороны в сентябре вместо Фрейда пришла Анна. После этого он писал Джонсу, что чувствует только освобождение от страха, что мог бы умереть до нее, и удовлетворение, что она “освободилась” после такой долгой жизни. “Более, – признался он, – никакого горя”, и выразил скепсис по поводу горя, выказанного его братом Александром, “который на десять лет моложе меня”. Александр жил богато и был похож на раввина в своей широкополой шляпе и с седой бородой, а также очень сильно напоминал Якоба. Здоровье самого Фрейда постепенно ухудшалось. В октябре 1930 года он перенес пневмонию. Протез, “это чудовище”, постоянно приходилось подправлять, а раз-два в году вырезали или прижигали подозрительную ткань. Фрейд проклинал мучения, которые доставляет ему это устройство, но утверждал, что в остальном его здоровье не так уж плохо. В европейской политике сгущались новые тучи. На выборах в Германии в сентябре 1930 года национал-социалисты Гитлера получили больше ста мест в Рейхстаге и их партия заняла второе место. Люди по-прежнему спрашивали: “А кто такой этот Гитлер?” Возможно, он был всего лишь перевоплощением венского мэра Люгера, который прославится на день и тут же будет забыт. На Берггассе, 19, похоже, по этому поводу не слишком волновались. Политические прогнозы были мрачными уже много лет подряд, но как-то им удавалось выжить. Фрейд потихоньку жил дальше, как и все остальные. В 1931 году он думал о том, что ему нужна летняя резиденция в городе – в пригороде он подыскал подходящий дом с садом, – и о возникающих разногласиях с Ференци. Если бы позволило здоровье, он бы посетил город, где родился – раньше Фрейбужды. В мае власти сожгли книги на символических кострах в Берлине и других университетских городах. Профессора произносили под указку министерства пропаганды патриотические речи, в то время как студенты жгли костры и скандировали обвинения. Работы Фрейда были преданы огню за их “унижающее душу преувеличение инстинктивной жизни”. Он оказался в компании, в частности, Томаса Манна, Альберта Эйнштейна, Эптона Синклера, Эмиля Золя, Марселя Пруста и Гавелока Эллиса. В огонь попали и материалы, украденные из института сексуальной науки Магнуса Хиршфельда. Сам Хиршфельд, как еврей и гомосексуалист, стал удобной мишенью для национал-социалистов, осудивших “декадентство” старого Берлина. Впрочем, некоторые из гомосексуальных пациентов, истории болезни которых хранились в этом здании, как говорят, были нацистами. Это объясняет, почему институтом занялись так скоро. Сам Хиршфельд бежал еще до начала террора. Многие евреи вскоре последовали его примеру. Вначале спастись было легко. Эрнст и Оливер Фрейды с семьями жили в Берлине. Оливер, невезучий сын, в 1933 году потерял работу. Сначала он отправился в Вену, потом во Францию и наконец в Америку. Эрнст, более сильный по характеру, уехал из страны в качестве архитектора. Ему помогло принять решение то, что он узнал, будто одного из его сыновей в школе называют “Фрейд-еврей”. Возможно, речь шла о Клеменсе, которому в то время было девять лет. Он говорил дедушке: “Для меня все было бы по-другому, если бы я был англичанином”. И вот он им стал. Немногие понимали, что на самом деле происходит. Фрейд говорил об Австрии оптимистически. Он считал, что страна движется к правой диктатуре, но доверял Лиге Наций, которая никогда не позволит законного преследования евреев. “Кроме того, – рассуждал он в письме Джонсу, – австрийцы не склонны к немецкой жестокости”. Фрейд был прав насчет диктатуры, насчет же всего остального ошибался. Вероятно, он не был таким оптимистом, как хотел казаться. “Мир превращается в огромную тюрьму”, – писал он Марии Бонапарт. К его возмущению, респектабельный австрийский журналист, Людвиг Бауэр, с которым он беседовал в конце 1933 года, написа�ерном пригороде, недалеко от Бригиттенау, где в мужском общежитии жил Гитлер. Женщины бросали из окон на солдат горящие уголья. Правительство Дольфуса ответило артиллерийским огнем и убило тысячу человек*. Фрейд писал американской поэтессе Хильде Дулитл (X. Д.), которая была его пациенткой в 1933 году: Без сомнения, бунтовщики принадлежали к лучшей части населения, хотя их успех был бы очень кратковременным и привежданный аншлюс пришлось отложить. Венские евреи все еще могли надеяться и ничего не предпринимать. В Германии было уже небезопасно. Несколько десятков тамошних психоаналитиков начали уезжать при первой возможности. Карен Хорни, которая не была еврейкой, и Ганс Закс, еврей, оба получили приглашение работать в Америке еще до прихода Гитлера к власти. Елена и Феликс Дойч отправились в Америку 1934 года; Макс Эйтингон – в Палестину в 1935 году, несколько месяцев спустя после введения “Нюрнбергских законов”, которые поставили евреев вне закона, лишив их немецкого гражданства и запретив брак или сексуальные связи между евреями и арийцами. Фрейдистская диаспора распространилась и на Австралию с Южной Америкой, хотя США всегда наиболее привлекали психоаналитиков. Джонс в Лондоне все еще мечтал о будущем психоанализа и эти события воспринимал без энтузиазма. В письме Эйтингону, до того как тот эмигрировал, Джонс писал, что “склочные жители Центральной Европы, похоже, сохраняют свои привычки и в других странах” и делают все возможное, чтобы “заразить” их. Как большинство британцев, он число), который ниспровергал высшие качества светлокожих народов. Ю�итлер уничтожал прошлое со всеми его неудачами и разочарованиями”. Избиения, убийства и аресты стали в Германии обычным делом. В витринах были выставлены фотографии Гитлера, на каждом столбе развевалась его красно-черная свастика. Штурмовики трубили в свои горны, куда бы ни направлялись, даже если просто на сборы старой одежды. В мае власти сожгли книги на символических кострах в Берлине и других университетских городах. Профессора произносили под указку министерства пропаганды патриотические речи, в то время как студенты жгли костры и скандировали обвинения. Работы Фрейда были преданы огню за их “унижающее душу преувеличение инстинктивной жизни”. Он оказался в компании, в частности, Томаса Манна, Альберта Эйнштейна, Эптона Синклера, Эмиля Золя, Марселя Пруста и Гавелока Эллиса. В огонь попали и материалы, украденные из института сексуальной науки Магнуса Хиршфельда. Сам Хиршфельд, как еврей и гомосексуалист, стал удобной мишенью для национал-социалистов, осудивших “декадентство” старого Берлина. Впрочем, некоторые из гомосексуальных пациентов, истории болезни которых хранились в этом здании, как говорят, были нацистами. Это объясняет, почему институтом занялись так скоро. Сам Хиршфельд бежал еще до начала террора. Многие евреи вскоре последовали его примеру. Вначале спастись было легко. Эрнст и Оливер Фрейды с семьями жили в Берлине. Оливер, невезучий сын, в 1933 году потерял работу. Сначала он отправился в Вену, потом во Францию и наконец в Америку. Эрнст, более сильный по характеру, уехал из страны в качестве архитектора. Ему помогло принять решение то, что он узнал, будто одного из его сыновей в школе называют “Фрейд-еврей”. Возможно, речь шла о Клеменсе, которому в то время было девять лет. Он говорил дедушке: “Для меня все было бы по-другому, если бы я был англичанином”. И вот он им стал. Немногие понимали, что на самом деле происходит. Фрейд говорил об Австрии оптимистически. Он считал, что страна движется к правой диктатуре, но доверял Лиге Наций, которая никогда не позволит законного преследования евреев. “Кроме того, – рассуждал он в письме Джонсу, – австрийцы не склонны к немецкой жестокости”. Фрейд был прав насчет диктатуры, насчет же всего остального ошибался. Вероятно, он не был таким оптимистом, как хотел казаться. “Мир превращается в огромную тюрьму”, – писал он Марии Бонапарт. К его возмущению, респектабельный австрийский журналист, Людвиг Бауэр, с которым он беседовал в конце 1933 года, написа� бы к военному вторжению в страну. Кроме того, они были большевиками, а я не вижу спасения в коммунизме. Так что мы не могли симпатизировать ни одной из враждующих сторон. * Ким Филби, который впоследствии стал агентом британской спецслужбы и собирал информацию для русских, говорят, в тот февраль был в Вене и из-за увиденного вступил в коммунистическую партию. В Австрию и так почти началось вторжение. Усилилась активность доморощенных нацистов. В мае начались террористические взрывы: на вокзалах, электростанциях, в церквях. Насосную в Ишле тоже взорвали. В правительственных учреждениях использовали бомбы со зловонным газом. Обстановка ухудшалась, и было неизвестно, как отреагирует на это Италия. У итальянцев был свой собственный диктатор, Муссолини, который с подозрением относился к Гитлеру и считал, что Австрия находится в ведении Италии. Они встретились в Италии 14 июня. Фрейд писал Джонсу два дня спустя со своего летнего курорта под Каленбергом, где было красиво, но “жизнью наслаждаться не получается. Фундамент расшатывается”. Возможно, в этот же момент “интриган М. в Венеции продает нас королю воров Г.”. Но Гитлер заверил Муссолини, что Австрия останется независимой. Это не спасло Дольфуса, который был убит в своем кабинете 25 июля. Заговорщики действовали недостаточно быстро, и то, что планировалось как нацистское восстание, было подавлено правительством, которое даже повесило некоторых организаторов. Все еще чувствуя себя неуверенно за пределами своей страны, Гитлер отступил, и Австрия начала превращаться в нацистскую страну постепенно. Долго�й Европы, похоже, сохраняют свои привычки и в других странах” и делают все возможное, чтобы “заразить” их. Как большинство британцев, он число), который ниспровергал высшие качества светлокожих народов. Юнга, арийца, все еще работавшего у своего озера в Цюрихе, считали подходящим человеком для нового порядка М. Х. Геринга, и в 1930-х годах Юнг позволил нацистам воспользоваться своим авторитетом. Возможно, он намеренно старался подняться на ступеньку выше за счет Фрейда. Если Юнг и не был антисемитом, он был агрессивным проарийцем: для Европы времен Гитлера разделить эти понятия было достаточно сложно. Впоследствии он говорил: “Что ж, я оступился”. Реакцией Фрейда на нацизм стало стремление подчеркнуть свою принадлежность к евреям, которая была далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной прод говорил Ференци, – “тайных желаниях”, которые он в себе находит, “возможно, доставшихся мне от предков”. Но он продолжает выражаться неясно. Гилмен говорит, что “Фрейд всю свою жизнь заново определял для себя сущность еврея”. В ответ на новую волну антисемитизма Фрейд отгородился от современного мира и написал еще одну историю-фантазию, уже последнюю. Это была книга о Моисее, где с помощью психологии Фрейд размышляет о происхождении еврейского народа. Другими словами, сочиняет. Эта идея была описана в письме 1934 года Арнольду Цвейгу, писателю, который уехал из Германии в Палестину. Столкнувшись с “новыми преследованиями”, писал Фрейд, он снова задался вопросом, “почему евреи стали тем, что они есть, и чем они вызывают эту неутолимую ненависть”. Книга, начатая в 1933 году и написанная в течение следующих четырех лет, изначально носила название “Человек Моисей. Исторический роман”, но перед публикацией оно было изменено на “Моисей и единобожие”. В книге было мало утешительных выводов. Во-первых, она представляла новую историю евреев. Согласно этой версии, Моисей был египетским священником благородного происхождения, который вывел рабов-семитов из рабства, заставив их принять свою монотеистическую веру в абстрактного невидимого Бога, который требовал высоких моральных стандартов поведения. Это был “избранный народ”, потому что его избрал Моисей. Евреи подвергались обрезанию, поскольку он хотел, чтобы они отличались от других. Кроме того, обрезание было египетским обычаем, и этот аргумент был для Фрейда основным. Устав от строгости Моисея и, предположительно, его высоких моральных стандартов, последователи убили его. Они смешались с другими племенами и приобрели от них веру в “варварского бога вулканов и пустынь”, Яхве, живущего на горе Синай. Вместе они стали евреями, молящимися грозному богу-вулкану. Библейский Моисей начинался с другого образа – местного мелкого священника, с которым позже объединился образ “настоящего” Моисея из Египта. Подавленные воспоминания об убитом Моисее и его религии сохранялись в памяти народа, передаваясь, как воспоминания в “Тотеме и табу”, согласно процессу наследуемой вины, в который Фрейд все еще верил. Тени прошлого превратили бога-вулкана в первоначальное божество, того, кто верил в правду и справедливость и требовал обрезания. Моисей восторжествовал. Фрейда интересовала не вера как таковая, а лишь ее происхождение – историческая школа “Тотема и табу” – и то, почему религия евреев делает их непохожими на остальных. Именно Моисей, по Фрейду, создал евреев тем, что дал им религию, согласно которой они стали избранным народом, духовно несгибаемым, превосходящим остальных. Среди объяснений, кот�л статью, где Фу, в � недоверием относился к иммигрантам. Врачи испытывали особое подозрение, равно как и немногочисленные лондонские аналитики, которые боялись появления новых конкурентов. “Мы не можем создавать пациентов”, – писал Джонс. В то же время он нашел работу в больницах для некоторых немецких аналитиков, которые приехали в Англию в 1933 году. К концу года приезжих стало уже шестеро – первые из многих. Но Англия – это не Америка. Как однажды Джонс рассказывал Анне без всякого смущения, “здесь существуют сильные предрассудки против людей, говорящих с иностранным акцентом”. Аналитики, которые оставались в Германии, могли продолжать практику, если подчинялись требованиям нацистов. Евреи среди них не приветствовались, а позже исключались (в конце концов изо всей медицины и юриспруденции), но психотерапия, пусть не в том виде, в каком представлял ее Фрейд, продолжалась под официальным покровительством и даже процветала. Такая любопытная ситуация возникла потому, что врачом, ставшим ведущей фигурой немецкого психоанализа, был психиатр и психоаналитик – последователь Адлера, М. X. Геринг, кузеном которого был фельдмаршал Герман Геринг. Под таким покровительством менее высокопоставленный Геринг мог считать себя руководителем нацистского психоанализа, направленного на создание “немецкого искусства исцеления душ” – эту страшную фразу он использовал в своих выступлениях. Классический фрейдистский анализ был неприемлем как наука о сексуальных извращениях. Эдипов комплекс был заменен на комплекс семьи. Фрейда провозгласили предателем человечества (Дарвин тоже вошел в их �арте 74 г.”, “Кровь из носа”. Майкл Молнар из Музея Фрейда, который сделал комментарии ко всем этим записям, отмечает, что запись сразу перед “кровью из носа”, сделанной 27 октября 1936 года, датирована 24 октября и звучит так “День рождения Флиса” Это единственный раз за все десять лет ведения дневника, когда Фрейд вспоминает об этой дате. “Флис” и “кровь из носа”, возможно, связаны, потому что именно его операция на носу Эммы Экштейн в 1895 году чуть не убила ее из-за открывшегося кровотечения. Должны ли мы поверить, что у Фрейда текла кровь из носа во вторник оттого, что он думал в субботу о Вильгельме Флисе, или же он сделал запись о Флисе, потому что бессознательно ощущал проблему с носом, которая три дня спустя выразилась в кровотечении? Нельзя назвать это невероятным – по крайней мере, не исключено, что это считал возможным Фрейд. Когда-то он думал, что у Экштейн кровотечение из-за любви к нему. Смерть Берты Паппенгейм в марте 1936 года не отмечена в дневнике. Ей было семьдесят семь – всего на три года моложе Фрейда. Та молодая женщина, которую лечил Брейер и описывал Фрейду с таким серьезным результатом, провела всю жизнь в социальной работе. В ее случае были тайны, которых не разгадал ни Брейер, ни кто-либо еще. Какова бы ни была правда, Берта изменилась, стала реформатором. “Если в следующеЀейд выглядел беспомощным стариком, трясущимся от страха и непрестанно повторяющим: “Вы думаете, они выгонят меня, вы думаете, они заберут мои книги?” Это был сфабрикованный образ. В ответ на статью Фрейду пришло письмо от швейцарского психи�и приглашение работать в Америке еще до прихода Гитлера к власти. Елена и Феликс Дойч отправились в Америку 1934 года; Макс Эйтингон – в Палестину в 1935 году, несколько месяцев спустя после введения “Нюрнбергских законов”, которые поставили евреев вне закона, лишив их немецкого гражданства и запретив брак или сексуальные связи между евреями и арийцами. Фрейдистская диаспора распространилась и на Австралию с Южной Америкой, хотя США всегда наиболее привлекали психоаналитиков. Джонс в Лондоне все еще мечтал о будущем психоанализа и эти события воспринимал без энтузиазма. В письме Эйтингону, до того как тот эмигрировал, Джонс писал, что “склочные жители Центральной Европы, похоже, сохраняют свои привычки и в других странах” и делают все возможное, чтобы “заразить” их. Как большинство британцев, он с недоверием относился к иммигрантам. Врачи испытывали особое подозрение, равно как и немногочисленные лондонские аналитики, которые боялись появления новых конкурентов. “Мы не можем создавать пациентов”, – писал Джонс. В то же время он нашел работу в больницах для некоторых немецких аналитиков, которые приехали в Англию в 1933 году. К концу года приезжих стало уже шестеро – первые из многих. Но Англия – это не Америка. Как однажды Джонс рассказывал Анне без всякого смущения, “здесь существуют сильные предрассудки против людей, говорящих с иностранным акцентом”. Аналитики, которые оставались в Германии, могли продолжать практику, если подчинялись требованиям нацистов. Евреи среди них не приветствовались, а позже исключались (в конце концов изо всей медицины и юриспруденции), но психотерапия, пусть не в том виде, в каком представлял ее Фрейд, продолжалась под официальным покровительством и даже процветала. Такая любопытная ситуация возникла потому, что врачом, ставшим ведущей фигурой немецкого психоанализа, был психиатр и психоаналитик – последователь Адлера, М. X. Геринг, кузеном которого был фельдмаршал Герман Геринг. Под таким покровительством менее высокопоставленный Геринг мог считать себя руководителем нацистского психоанализа, направленного на создание “немецкого искусства исцеления душ” – эту страшную фразу он использовал в своих выступлениях. Классический фрейдистский анализ был неприемлем как наука о сексуальных извращениях. Эдипов комплекс был заменен на комплекс семьи. Фрейда провозгласили предателем человечества (Дарвин тоже вошел в их число), который ниспровергал высшие качества светлокожих народов. Юнга, арийца, все еще работавшего у своего озера в Цюрихе, считали подходящим человеком для нового порядка М. Х. Геринга, и в 1930-х годах Юнг позволил нацистам воспользоваться своим авторитетом. Возможно, он намеренно старался подняться на ступеньку выше за счет Фрейда. Если Юнг и не был антисемитом, он был агрессивным проарийцем: для Европы времен Гитлера разделить эти понятия было достаточно сложно. Впоследствии он говорил: “Что ж, я оступился”. Реакцией Фрейда на нацизм стало стремление подчеркнуть свою принадлежность к евреям, которая была далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной проницательности” и “скептического отношения к иллюзиям и обману”. Более сложные приемы, использованные, например, Сандером Л. Гилменом, показывают, как Фрейд и евреи в целом определяют себя в соответствии с тем, что неевреи говорят об их внешности, сексуальности и характере, часто выражаясь враждебно и неприлично. Что именно означала для Фрейда принадлежность к евреям, он, по его словам, не мог объяснить. В 1935 году он говорил корреспонденту: “Я всегд�до Ровно, был освещен длинными струями газа, которые пахли серой. “Наверное, они думают, что мы дуры”, – сказала моя компаньонка. Мы видели, как русский преступник в помятом костюме сажает в поезд двух молодых женщин. У них были маленькие головы, как картофелины. Мужчина дал им перевязанную шпагатом пачку рублей и сказал, что, когда они приедут в Буэнос-Айрес, они смогут стать танцовщицами, или компаньонками богатых дам, или кем захотят. Мы закричали: “Обманщик!” и “Торговец белыми рабами!” – так громко, как только могли, но никто нас не слышал. Поскольку в Ровно часто совершались похищения, было необходимо найти начальника полиции. Я шла вниз по грязной улице – теперь одна – и приблизилась к железным воротам с шипами наверху. Мальчик, который подметал в канаве, сказал: “Вы можете войти”. За воротами открылся парк, и я увидела здание, которое тут же узнала. Я очень испугалась. С озера снялись две дикие утки с голубым оперением, и я подумала теперь мне придется снова пройти через все это. Мет завела внутрь медсестра, и я слышала, как шепчутся люди. Это был санаторий в Кройцлингене. Доктор Брейер ушел всего час назад. Он бросил меня – я чувствовала это в своей лобковой кости – так же, как когда увидела кровавые простыни после смерти папы, так же, как во время верховой езды в Кобленце, когда мужчина с прямой спиной в конюшне громко высказался о моей “ничего фигурке” и я отвернулась с отвращением, но эти слова продолжали звучать у меня в голове, “ничего фигурка, ничего фигурка, ничего фигурка”. Надзиратель держал шприц для подкожных инъекций. Я хотела сказать ему, чтобы о�начале нацистского режима в Германии, Анна Фрейд писала Джонсу “Иногда меня удивляет, что в такое время, как сейчас, наступают весна и лето, как будто ничего не случилось”. Записи в дневнике Фрейда, всегда очень краткие, рассказывают, как шла его замкнутая жизнь: “Принцесса”, “Марте 74 г.”, “Кровь из носа”. Майкл Молнар из Музея Фрейда, который сделал комментарии ко всем этим записям, отмечает, что запись сразу перед “кровью из носа”, сделанной 27 октября 1936 года, датирована 24 октября и звучит так “День рождения Флиса” Это единственный раз за все десять лет ведения дневника, когда Фрейд вспоминает об этой дате. “Флис” и “кровь из носа”, возможно, связаны, потому что именно его операция на носу Эммы Экштейн в 1895 году чуть не убила ее из-за открывшегося кровотечения. Должны ли мы поверить, что у Фрейда текла кровь из носа во вторник оттого, что он думал в субботу о Вильгельме Флисе, или же он сделал запись о Флисе, потому что бессознательно ощущал проблему с носом, которая три дня спустя выразилась в кровотечении? Нельзя назвать это невероятным – по крайней мере, не исключено, что это считал возможным Фрейд. Когда-то он думал, что у Экштейн кровотечение из-за любви к нему. Смерть Берты Паппенгейм в марте 1936 года не отмечена в дневнике. Ей было семьдесят семь – всего на три года моложе Фрейда. Та молодая женщина, которую лечил Брейер и описывал Фрейду с таким серьезным результатом, провела всю жизнь в социальной работе. В ее случае были тайны, которых не разгадал ни Брейер, ни кто-либо еще. Какова бы ни была правда, Берта изменилась, стала реформатором. “Если в следующеЀейд выглядел беспомощным стариком, трясущимся от страха и непрестанно повторяющим: “Вы думаете, они выгонят меня, вы думаете, они заберут мои книги?” Это был сфабрикованный образ. В ответ на статью Фрейду пришло письмо от швейцарского психиатра, предлагавшего ему безопасное убежище в “Бургхельцли” в Цюрихе, если это поможет ему справиться с депрессией. Это была старая больница Юнга. Без такого утешения Фрейд вполне мог обойтись. Как ожидалось, австрийский канцлер, Энгельберт Дольфус, упразднил парламент. Демократия окончательно погибла в феврале 1934 года, когда социал-демократы и горстка коммунистов объявили о забастовке, которая превратилась в четыре дня гражданской войны в Вене. Современные дома Карл-МарксХофа, построенные социалистами для рабочих семей, стали крепостью. Эти здания все еще стоят вдоль главной дороги в се�нга, арийца, все еще работавшего у своего озера в Цюрихе, считали подходящим человеком для нового порядка М. Х. Геринга, и в 1930-х годах Юнг позволил нацистам воспользоваться своим авторитетом. Возможно, он намеренно старался подняться на ступеньку выше за счет Фрейда. Если Юнг и не был антисемитом, он был агрессивным проарийцем: для Европы времен Гитлера разделить эти понятия было достаточно сложно. Впоследствии он говорил: “Что ж, я оступился”. Реакцией Фрейда на нацизм стало стремление подчеркнуть свою принадлежность к евреям, которая была далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной проницательности” и “скептического отношения к иллюзиям и обману”. Более сложные приемы, использованные, например, Сандером Л. Гилменом, показывают, как Фрейд и евреи в целом определяют себя в соответствии с тем, что неевреи говорят об их внешности, сексуальности и характере, часто выражаясь враждебно и неприлично. Что именно означала для Фрейда принадлежность к евреям, он, по его словам, не мог объяснить. В 1935 году он говорил корреспонденту: “Я всегда сохранял верность своему народу и никогда не притворялся не тем, что я есть: евреем из Моравии, родители которого родом из Австрийской Галиции”. Даже это простое заявление содержит некоторую характеристику. Галиция раньше была провинцией Австро-Венгерской империи, так что добавлять к ней “Австрийская” было не нужно. Но это выраж��ерном пригороде, недалеко от Бригиттенау, где в мужском общежитии жил Гитлер. Женщины бросали из окон на солдат горящие уголья. Правительство Дольфуса ответило артиллерийским огнем и убило тысячу человек*. Фрейд писал американской поэтессе Хильде Дулитл (X. Д.), которая была его пациенткой в 1933 году: Без сомнения, бунтовщики принадлежали к лучшей части населения, хотя их успех был бы очень кратковременным и привежданный аншлюс пришлось отложить. Венские евреи все еще могли надеяться и ничего не предпринимать. В Германии было уже небезопасно. Несколько десятков тамошних психоаналитиков начали уезжать при первой возможности. Карен Хорни, которая не была еврейкой, и Ганс Закс, еврей, оба получили приглашение работать в Америке еще до прихода Гитлера к власти. Елена и Феликс Дойч отправились в Америку 1934 года; Макс Эйтингон – в Палестину в 1935 году, несколько месяцев спустя после введения “Нюрнбергских законов”, которые поставили евреев вне закона, лишив их немецкого гражданства и запретив брак или сексуальные связи между евреями и арийцами. Фрейдистская диаспора распространилась и на Австралию с Южной Америкой, хотя США всегда наиболее привлекали психоаналитиков. Джонс в Лондоне все еще мечтал о будущем психоанализа и эти события воспринимал без энтузиазма. В письме Эйтингону, до того как тот эмигрировал, Джонс писал, что “склочные жители Центральной Европы, похоже, сохраняют свои привычки и в других странах” и делают все возможное, чтобы “заразить” их. Как большинство британцев, он число), который ниспровергал высшие качества светлокожих народов. Ю�итлер уничтожал прошлое со всеми его неудачами и разочарованиями”. Избиения, убийства и аресты стали в Германии обычным делом. В витринах были выставлены фотографии Гитлера, на каждом столбе развевалась его красно-черная свастика. Штурмовики трубили в свои горны, куда бы ни направлялись, даже если просто на сборы старой одежды. В мае власти сожгли книги на символических кострах в Берлине и других университетских городах. Профессора произносили под указку министерства пропаганды патриотические речи, в то время как студенты жгли костры и скандировали обвинения. Работы Фрейда были преданы огню за их “унижающее душу преувеличение инстинктивной жизни”. Он оказался в компании, в частности, Томаса Манна, Альберта Эйнштейна, Эптона Синклера, Эмиля Золя, Марселя Пруста и Гавелока Эллиса. В огонь попали и материалы, украденные из института сексуальной науки Магнуса Хиршфельда. Сам Хиршфельд, как еврей и гомосексуалист, стал удобной мишенью для национал-социалистов, осудивших “декадентство” старого Берлина. Впрочем, некоторые из гомосексуальных пациентов, истории болезни которых хранились в этом здании, как говорят, были нацистами. Это объясняет, почему институтом занялись так скоро. Сам Хиршфельд бежал еще до начала террора. Многие евреи вскоре последовали его примеру. Вначале спастись было легко. Эрнст и Оливер Фрейды с семьями жили в Берлине. Оливер, невезучий сын, в 1933 году потерял работу. Сначала он отправился в Вену, потом во Францию и наконец в Америку. Эрнст, более сильный по характеру, уехал из страны в качестве архитектора. Ему помогло принять решение то, что он узнал, будто одного из его сыновей в школе называют “Фрейд-еврей”. Возможно, речь шла о Клеменсе, которому в то время было девять лет. Он говорил дедушке: “Для меня все было бы по-другому, если бы я был англичанином”. И вот он им стал. Немногие понимали, что на самом деле происходит. Фрейд говорил об Австрии оптимистически. Он считал, что страна движется к правой диктатуре, но доверял Лиге Наций, которая никогда не позволит законного преследования евреев. “Кроме того, – рассуждал он в письме Джонсу, – австрийцы не склонны к немецкой жестокости”. Фрейд был прав насчет диктатуры, насчет же всего остального ошибался. Вероятно, он не был таким оптимистом, как хотел казаться. “Мир превращается в огромную тюрьму”, – писал он Марии Бонапарт. К его возмущению, респектабельный австрийский журналист, Людвиг Бауэр, с которым он беседовал в конце 1933 года, написа� бы к военному вторжению в страну. Кроме того, они были большевиками, а я не вижу спасения в коммунизме. Так что мы не могли симпатизировать ни одной из враждующих сторон. * Ким Филби, который впоследствии стал агентом британской спецслужбы и собирал информацию для русских, говорят, в тот февраль был в Вене и из-за увиденного вступил в коммунистическую партию. В Австрию и так почти началось вторжение. Усилилась активность доморощенных нацистов. В мае начались террористические взрывы: на вокзалах, электростанциях, в церквях. Насосную в Ишле тоже взорвали. В правительственных учреждениях использовали бомбы со зловонным газом. Обстановка ухудшалась, и было неизвестно, как отреагирует на это Италия. У итальянцев был свой собственный диктатор, Муссолини, который с под� далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной проницательности” и “скептического отношения к иллюзиям и обману”. Более сложные приемы, использованные, например, Сандером Л. Гилменом, показывают, как Фрейд и евреи в целом определяют себя в соответствии с тем, что неевреи говорят об их внешности, сексѵ Эйтингону, до того как тот эмигрировал, Джонс писал, что “склочные жители Центральной Европы, похоже, сохраняют свои привычки и в других странах” и делают все возможное, чтобы “заразить” их. Как большинство британцев, он с недоверием относился к иммигрантам. Врачи испытывали особое подозрение, равно как и немногочисленные лондонские аналитики, которые боялись появления новых конкурентов. “Мы не можем создавать пациентов”, – писал Джонс. В то же время он нашел работу в больницах для некоторых немецких аналитиков, которые приехали в Англию в 1933 году. К концу года приезжих стало уже шестеро – первые из многих. Но Англия – это не Америка. Как однажды Джонс рассказывал Анне без всякого смущения, “здесь существуют сильные предрассудки против людей, говорящих с иностранным акцентом”. Аналитики, которые оставались в Германии, могли продолжать практику, если подчинялись требованиям нацистов. Евреи среди них не приветствовались, а позже исключались (в конце концов изо всей медицины и юриспруденции), но психотерапия, пусть не в том виде, в каком представлял ее Фрейд, продолжалась под официальным покровительством и даже процветала. Такая любопытная ситуация возникла потому, что врачом, ставшим ведущей фигурой немецкого психоанализа, был психиатр и психоаналитик – последователь Адлера, М. X. Геринг, кузеном которого был фельдмаршал Герман Геринг. Под таким покровительством менее высокопоставленный Геринг мог считать себя руководителем нацистского психоанализа, направленного на создание “немецкого искусства исцеления душ” – эту страшную фразу он использовал в своих выступлениях. Классический фрейдистский анализ был неприемлем как наука о сексуальных извращениях. Эдипов комплекс был заменен на комплекс семьи. Фрейда провозгласили предателем человечества (Дарвин тоже вошел в их число), который ниспровергал высшие качества светлокожих народов. Юнга, арийца, все еще работавшего у своего озера в Цюрихе, считали подходящим человеком для нового порядка М. Х. Геринга, и в 1930-х годах Юнг позволил нацистам воспользоваться своим авторитетом. Возможно, он намеренно старался подняться на ступеньку выше за счет Фрейда. Если Юнг и не был антисемитом, он был агрессивным проарийцем: для Европы времен Гитлера разделить эти понятия было достаточно сложно. Впоследствии он говорил: “Что ж, я оступился”. Реакцией Фрейда на нацизм стало стремление подчеркнуть свою принадлежность к евреям, которая была далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной проницательности” и “скептического отношения к иллюзиям и обману”. Более сложные приемы, использованные, например, Сандером Л. Гилменом, показывают, как Фрейд и евреи в целом определяют себя в соответствии с тем, что неевреи говорят об их внешности, сексуальности и характере, часто выражаясь враждебно и неприлично. Что именно означала для Фрейда принадлежность к евреям, он, по его словам, не мог объяснить. В 1935 году он говорил корреспонденту: “Я всегд�до Ровно, был освещен длинными струями газа, которые пахли серой. “Наверное, они думают, что мы дуры”, – сказала моя компаньонка. Мы видели, как русский преступник в помятом костюме сажает в поезд двух молодых женщин. У них были маленькие головы, как картофелины. Мужчина дал им перевязанную шпагатом пачку рублей и сказал, что, когда они приедут в Буэнос-Айрес, они смогут стать танцовщицами, или компаньонками богатых дам, или кем захотят. Мы закричали: “Обманщик!” и “Торговец белыми рабами!” – так громко, как только могли, но никто нас не слышал. Поскольку в Ровно часто совершались похищения, было необходимо найти начальника полиции. Я шла вниз по грязной улице – теперь одна – и приблизилась к железным воротам с шипами наверху. Мальчик, который подметал в канаве, сказал: “Вы можете войти”. За воротами открылся парк, и я увидела здание, которое тут же узнала. Я очень испугалась. С озера снялись две дикие утки с голубым оперением, и я подумала теперь мне придется снова пройти через все это. Мет завела внутрь медсестра, и я слышала, как шепчутся люди. Это был санаторий в Кройцлингене. Доктор Брейер ушел всего час назад. Он бросил меня – я чувствовала это в своей лобковой кости – так же, как когда увидела кровавые простыни после смерти папы, так же, как во время верховой езды в Кобленце, когда мужчина с прямой спиной в конюшне громко высказался о моей “ничего фигурке” и я отвернулась с отвращением, но эти слова продолжали звучать у меня в голове, “ничего фигурка, ничего фигурка, ничего фигурка”. Надзиратель держал шприц для подкожных инъекций. Я хотела сказать ему, чтобы о�начале нацистского режима в Германии, Анна Фрейд писала Джонсу “Иногда меня удивляет, что в такое время, как сейчас, наступают весна и лето, как будто ничего не случилось”. Записи в дневнике Фрейда, всегда очень краткие, рассказыо ощущал проблему с носом, которая три дня спустя выразилась в кровотечении? Нельзя назвать это невероятным – по крайней мере, не исключено, что это считал возможным Фрейд. Когда-то он думал, что у Экштейн кровотечение из-за любви к нему. Смерть Берты Паппенгейм в марте 1936 года не отмечена в дневнике. Ей было семьдесят семь – всего на три года моложе Фрейда. Та молодая женщина, которую лечил Брейер и описывал Фрейду с таким серьезным результатом, провела всю жизнь в социальной работе. В ее случае были тайны, которых не разгадал ни Брейер, ни кто-либо еще. Какова бы ни была правда, Берта изменилась, стала реформатором. “Если в следующеЀейд выглядел беспомощным стариком, трясущимся от страха и непрестанно повторяющим: “Вы думаете, они выгонят меня, вы думаете, они заберут мои книги?” Это был сфабрикованный образ. В ответ на статью Фрейду пришло письмо от швейцарского психиатра, предлагавшего ему безопасное убежище в “Бургхельцли” в Цюрихе, если это поможет ему справиться с депрессией. Это была старая больница Юнга. Без такого утешения Фрейд вполне мог обойтись. Как ожидалось, австрийский канцлер, Энгельберт Дольфус, упразднил парламент. Демократия окончательно погибла в феврале 1934 года, когда социал-демократы и горстка коммунистов объявили о забастовке, которая превратилась в четыре дня гражданской войны в Вене. Современные дома Карл-МарксХофа, построенные социалистами для рабочих семей, стали крепостью. Эти здания все еще стоят вдоль главной дороги в се�нга, арийца, все еще работавшего у своего озера в Цюрихе, считали подходящим человеком для нового порядка М. Х. Геринга, и в 1930-х годах Юнг позволил нацистам воспользоваться своим авторитетом. Возможно, он намеренно старался подняться на ступеньку выше за счет Фрейда. Если Юнг и не был антисемитом, он был агрессивным проарийцем: для Европы времен Гитлера разделить эти понятия было достаточно сложно. Впоследствии он говорил: “Что ж, я оступился”. Реакцией Фрейда на нацизм стало стремление подчеркнуть свою принадлежность к евреям, которая была далеко не однозначной. Он был атеистом и избегал еврейских ритуалов. Он участвовал в еврейских свадьбах только против своей воли. Ни одному из его троих сыновей, по всей видимости, не было сделано обрезание. Но Фрейд не мог игнорировать свое происхождение, да он этого и не хотел. Эрнест Джонс в своем некрологе писал, что достижения Фрейда были бы невозможны без его национальных особенностей, среди них “особенной национальной проницательности” и “скептического отношения к иллюзиям и обману”. Более сложные приемы, использованные, например, Сандером Л. Гилменом, показывают, как Фрейд и евреи в целом определяют себя в соответствии с тем, что неевреи говорят об их внешности, сексуальности и характере, часто выражаясь враждебно и неприлично. Что именно означала для Фрейда принадлежность к евреям, он, по его словам, не мог объяснить. В 1935 году он говорил корреспонденту: “Я всегда сохранял верность своему народу и никогда не притворялся не тем, что я есть: евреем из Моравии, родители которого родом из Австрийской Галиции”. Даже это простое заявление содержит некоторую характеристику. Галиция раньше была провинцией Австро-Венгерской империи, так что добавлять к ней “Австрийская” было не нужно. Но это выражение делало Галицию как бы ближе и цивилизованнее. Сама Галиция олицетворяла восточные дикие места, из которых на запад устремлялись потоки неевропейских крестьян, вызывая антагонизм, приносивший вред тем, кто уже прижился на западе. Хитрые евреи, с ненавистью высмеиваемые в нацистской литературе, были сродни фигурам, от которых когда-то стремился удалиться Фрейд, когда для него, как и для тысяч других евреев, идеалом был немецкий образ жизни. Времена менялись, и Фрейд менялся вместе с ними. На свой семьдесят пятый день рождения в 1931 году он ответил на поздравление от главного раввина Вены, что, к своему удивлению, обнаружил, что “где-то в душе, в потайном уголке, я – еврей-фанатик”. Возможно, это было чем-то вроде того романтического чувства, о котором он девять лет назад говорил Ференци, – “тайных желаниях”, которые он в себе находит, “возможно, доставшихся мне от предков”. Но он продолжает выражаться неясно. Гилмен говорит, что “Фрейд всю свою жизнь заново определял для себя сущность еврея”. В ответ на новую волну антисемитизма Фрейд отгородился от современного мира и написал еще одну историю-фантазию, уже последнюю. Это была книга о Моисее, где с помощью психологии Фрейд размышляет о происхождении еврейского народа. Другими словами, сочиняет. Эта идея была описана в письме 1934 года Арнольду Цвейгу, писателю, который уехал из Германии в Палестину. Столкнувшись с “новыми преследованиями”, писал Фрейд, он снова задался вопросом, “почему евреи стали тем, что они есть, и чем они вызывают эту неутолимую ненависть”. Книга, начатая в 1933 году и написанная в течение следующих четырех лет, изначально носила название “Человек Моисей. Исторический роман”, но перед публикацией оно было изменено на “Моисей и единобожие”. В книге было мало утешительных выводов. Во-первых, она представляла новую историю евреев. Согласно этой версии, Моисей был египетским священником благородного происхождения, который вывел рабов-семитов из рабства, заставив их принять свою монотеистическую веру в абстрактного невидимого Бога, который требовал высоких моральных стандартов поведения. Это был “избранный народ”, потому что его избрал Моисей. Евреи подвергались обрезанию, поскольку он хотел, чтобы они отличались от других. Кроме того, обрезание было египетским обычаем, и этот аргумент был для Фрейда основным. Устав от строгости Моисея и, предположительно, его высоких моральных стандартов, последователи убили его. Они смешались с другими племенами и приобрели от них веру в “варварского бога вулканов и пустынь”, Яхве, живущего на горе Синай. Вместе они стали евреями, молящимися грозному богу-вулкану. Библейский Моисей начинался с другого образа – местного мелкого священника, с которым позже объединился образ “настоящего” Моисея из Египта. Подавленные воспоминания об убитом Моисее и его религии сохранялись в памяти народа, передаваясь, как воспоминания в “Тотеме и табу”, согласно процессу наследуемой вины, в который Фрейд все еще верил. Тени прошлого превратили бога-вулкана в первоначальное божество, того, кто верил в правду и справедливость и требовал обрезания. Моисей восторжествовал. Фрейда интересовала не вера как таковая, а лишь ее происхождение – историческая школа “Тотема и табу” – и то, почему религия евреев делает их непохожими на остальных. Именно Моисей, по Фрейду, создал евреев тем, что дал им религию, согласно которой они стали избранным народом, духовно несгибаемым, превосходящим остальных. Среди объяснений, которые Фрейд нашел для антисемитизма, было то, что евреи сами настаивают на своей индивидуальности, а также бессознательный страх неевреев перед кастрацией, который вызывается еврейским обычаем обрезания. Этот увечащий обычай был широко распространен среди неевреев среднего класса в англосаксонских странах того века, что, впрочем, нисколько не избавило их от предрассудков (как саркастически добавил Джонс в рецензии на “Моисея”). Конечно, Фрейд видел в себе черты современного Моисея. Он был не уверен в своих национальных чувствах и искал утешения в переписывании истории и исследовании своего собственного бессознательного. Он говорил, что Моисей преследовал его долгие годы, словно “неизгнанный призрак”. Австрия постепенно склонялась к фашизму. В 1933 годѹ жизни есть справедливость, – писала она в 1922 году, – женщины будут издавать законы, а мужчины рожать детей”. Ничто в ее зрелые годы не говорило о том, что она была Анной О., которую Берта так удачно подчинила себе и превратилась в строгую филантропку и писательницу. В молодости Фрейд, несомненно, был бы очень рад узнать о ее снах. Она вела дневник всю жизнь, а в пожилом возрасте все еще записывала некоторые сны из-за неугасаемого интереса к самой себе... Я путешествовала после ужина с компаньонкой, которая немного напоминала мою мать. Она держала в руках кнут, завернутый в оберточную бумагу, чтобы “мужчины знали, кто я такая”. Вокзал, когда мы добрались � не глупил, я взрослая женщина, которая делает добрые дела и пишет книги. Каждый раз, когда я открывала рот, я заходилась в кашле, как было тогда, когда я ухаживала за папой. Кашель означал: “Послушай, уважаемый, я руководила приютом для сирот, я основала лигу женщин. Я спасла сотни девушек от продажи в проститутки”. Было важно, чтобы он понял, что я еду выступать на съезде в Берлине с докладом о том, что евреи должны жить вместе с национал-социалистами. Я приказала ему убрать свой морфий, и они прикрыли мое лицо тканью, чтобы сдержать кашель. Я кричала им, что я не та Анна из статей, которые они постоянно публиковали, глупая маленькая фрейлейн, которую они лечили разговорами, и это все равно не помогло. Мы все знали, в чем была их проблема – они были мужчинами. Брейер думал, что все знает. Так же думал и этот наглый друг, с которым я никогда не была знакома, этот Фрейд, который потом писал обо мне так, будто знал меня. Никто из них и близко не подошел к Анне. Она играла с ними в женские игры. Потом игла вошла в тело с хлопком, и я увидела мелькание голубых перьев над озером. Я проснулась на рассвете в спальном вагоне с несильной головной болью, которая практически прошла к тому времени, как мы приехали в Берлин.